Валерий Панюшкин: Ненужный страх

rubric_issue_event_447631

Когда я был маленьким, дед учил меня плести рыболовецкие сети. Я, наверное, и до сих пор не утратил навык. Дед говорил, что плетение сетей пригодится мне в тюрьме, потому что тогда во многих лагерях заключенные действительно плели рыболовецкие сети при помощи специального челнока, вырезанного из дерева. Дед был довольно высокопоставленным военным, начальником госпиталя, вовсе не диссидентом. А лагерную телогрейку и заранее собранный лагерный сидор много лет держал в шкафу, потому что все его друзья, офицеры, генералы и адмиралы держали в шкафу сидора и телогрейки. Не то чтобы он жил в постоянном страхе ареста — страха-то и не было, он был готов. Он держал в шкафу лагерную телогрейку и сидор, так же как я в ранней юности всегда держал в кармане презерватив — на всякий случай.

Странным образом, эта подготовленность деда и его друзей к аресту не была гнетущей, а наоборот, как будто освобождала их от страха. Они были веселые и беззаботные люди. Не глупые, не трусливые, и уж чего-чего, а жизненного опыта им хватало — они прошли войну, дед возил раненых по Дороге жизни, получил ранение, был контужен, протащил свой полевой госпиталь от Ленинграда до Берлина и закончил войну начальником госпиталя в немецком городе Глаухау. К ежедневной возможности ареста он относился точно так же, как мы теперь относимся к ежедневной возможности попасть в автомобильную катастрофу — с каждым может случиться. Он держал в шкафу лагерную телогрейку и сидор точно так же, как я каждый раз, садясь в машину, пристегиваюсь ремнем безопасности. Он предпринимал все возможные меры предосторожности, но не боялся.

А мои родители ареста боялись. Они читали по ночам самиздатовские книжки, вели на кухнях крамольные разговоры, но не держали в шкафу лагерной одежды и не были беззаботными людьми. Их праздники были невеселыми, их споры были вполголоса, им не грозили уже большие сроки, а терять им было нечего, кроме комнаты в коммунальной квартире. Но они боялись потерять и ее. В детстве я не задумывался об этом, теперь задумываюсь часто.

Почему мой дед, которому полжизни грозила реальная опасность, всегда был готов принять судьбу и жил вольготно и счастливо, а мои родители, для которых опасность была мизерной, не готовы были встретить ее и жили в вечном страхе?

Первыми людьми, такими же веселыми, как мой дед, были диссиденты. Ковалев, Рогинский, Алексеева. Я познакомился с ними, уже когда стал взрослым. Покойный муж Людмилы Алексеевой Николай Вильямс вообще был самым веселым человеком на свете, так что даже поминки по нему превратились в веселую вечеринку, ибо любое воспоминание о Вильямсе оказывалось уморительно смешным анекдотом.

Почему это так? Почему люди, прошедшие тюрьму и не боящиеся нового ареста, веселы и беззаботны, а люди, которых ни разу даже не задерживала милиция, живут в вечном страхе?

Я не психолог. Я не знаю психологических механизмов веселья и беззаботности. Но я знаю, что ни в 90-е годы, ни в 2000-е, когда друзья мои и знакомые жили в условиях беспрецедентного для России комфорта, ни беззаботны, ни веселы они никогда не были. Не видал я беззаботности и веселья и на лицах эмигрантов. Ни в Бискайском заливе, ни в Мексиканском ни на одной яхте не слыхал я такого заливистого смеха, каким смеялся мой дед, управляя маленьким яликом посреди дачного озера, в то время как в дачном доме можно было предполагать обыск.

Это забытое дедовское выражение лица я увидал снова только в последние годы — у Бахминой, Навального, Козлова и Мохнаткина. Этот забытый тембр смеха я услышал снова только год назад — на собрании «Руси сидящей».

Может быть, стоит припасти в шкафу лагерный сидор да лагерный бушлат? Может быть, с ними веселее?

Сноб

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *